Статьи от Алены Кумари,  Тибет

Путешествие в Тибет

Гималайские пейзажи настолько суровы, что люди здесь почти не живут. Только отшельники, кочевники и монахи. И между ними в ближайшем приближении не находишь отличий. Эта земля любого превратит в святого.

Простор и тишина способствуют познанию себя самого. Когда я стою здесь на ветру, то все мои мирские желанию утрачивают власть надо мной. Когда я возвращаюсь в город — в Катманду — я снова уязвима для внутренних демонов. Внутри я кочевник, а внешне как-бы торгую на Шелковом пути через Индию и Тибет.

Иногда новое китайское правительство пытается укротить эти горы, прокладывая дорогу через пустоту. Но природа мстит. Я верю — мстит. Она отвечает как жизнь. Сначала чуть медлит, забирая в себя порок человека — как в болото. Лишая его связи с самим собой. Уничтожая изнутри, а затем забирая через болезнь и боль снаружи.

Для природы время больше измеряется возрастом гор, чем человеческим возрастом. Она ждет когда все вернется — каждому свое. Доброе — доброму. Злому — злое. Пока не останется ничего….

Ничего….

С середины прошлого века и по наши дни тибетское правительство находится в изгнании — в Индии. В середине 1980-х годов казалось, что есть надежда на компромисс между изгнанным Далай-ламой и властями Пекина, но затем в сентябре 1987 года вспыхнули демонстрации сторонников независимости, которые были жестоко подавлены. Напряженность нарастала, и беспорядки достигли кульминации в столкновениях в марте 1989 года. Это привело к ведению военного положения и устранению из Тибета всех туристов. Примерно с 1990 Китай опять поощряет западный интерес к Тибету и развивает тибетский туризм, но строго коммерческий, организованный в лучших традициях общественной жизни коммунизма. Группы сопровождают выделенные гиды. Тур согласовывается до мелочей. Одиноким путешественникам здесь не рады.

Все это туристический коммунизм. Все это мне не близко… но безразлично.

Сначала, прилетев в Лхасу из Непала, я день провела в отеле, пытаясь максимально быстро акклиматизироваться к высоте в 3700 метров над уровнем моря. На этот раз моя акклиматизация уложила меня в две бессонные ночи с высокой температурой и жаром. На второй день, к семи утра, несмотря на абсолютно бессонную ночь в агонии сильнейшего жара — я была полна сил и энергии. Меня перезарядили, очистили и приняли. Я знала, что это тоже были горы.

Первый истинный взгляд на Лхасу всегда лежит из дворца Поталы — бывшего дворца Далай-ламы. Это одна из самых впечатляющих достопримечательностей Азии: 13 этажей и более 1000 комнат. Подняться на самый верх было сложно. К обеду горное солнце раскаляется до бела, лишая последних сил. Сюда лучше приходить без завтрака… и в штанах… Таковы традиции… и китайские правила.

Современная Потала была построена во время правления пятого Далай-ламы. Забавный факт, но вести о его смерти скрывали в течение десяти лет, опасаясь, что это остановит строительство дворца. Все это привело к тому, что шестого Далай-ламу нашли с огромным опозданием. Он уже был уже подростком с определенными немонашескими привычками и складам характера, где среди прочего — был безбожный интерес к противоположному полу.

Шестой Далай-Лама умер в 1706 году, но его до сих пор с любовью вспоминают. Я называю это безусловной любовью к свободе. И я желаю эту свободу тоже.

В отличии от других перерождений Океана Сострадания — Авалокитешвары (воплощением которой считается Далай-Лама) — Далай-Лама
VI любим местными людьми, за свои несовершенства. Он жил в праздности и отказался принять монашество. Будучи избранным он тайком покидал Поталу и веселился с простыми людьми в старой Лхасе. Он пил вино, пел песни, гулял с женщинами, при этом писал вдохновенные стихи:

«Облака розового цвета
Скрывают небеса и град.
Быть монахом лишь наполовину
Значит быть скрытым врагом учения».

Некоторые буддийские школы считают его тайным тантрическим мистиком, познавшим силу недвойственности (дзогчен) и повторяющим путь буддийских юродивых — махасиддх и учителей школ Нингма-пы и Кагью-па. Он ушел из жизни при противоречивых обстоятельствах, перед этим написав романтическое письмо одной из своих любовных подруг:

«Белый журавль,
Одолжи мне крылья твои.
Полечу я не дальше Литханга,
И оттуда вскоре вернусь».

Следующего Далай-ламу нашли именно в Литханге.

Спустя века все покрыто пылью….

Правительство Китая провозгласило Поталу музеем, но многие тибетцы по-прежнему считают ее своей святыней. Они приходят сюда не столько из любопытства, сколько из благоговения, которое проявляется в их глазах, когда они перемещаются из комнаты в комнату, зажигая свечи и молясь перед усыпанными драгоценностями гробницами прошлых воплощений Далай-ламы.

Помимо Поталы которая стоит того, чтобы однажды здесь побывать — большинство туристов идут в храм Джокханг и на рынок Баркор. Это место — центр Лхасы или «старый город» — сильно перестроено, изменено по подобию китайской копии оригинала.

Новая «старая» Лхаса

Здания типичных тибетских старинных домов (в три этажа) построены всего несколько лет назад, но претендуют на роль реликвий. Вся предыдущая старая Лхаса была уничтожена китайским правительством. Этот район является политическим и религиозным центром Тибета, местом сбора паломников, прибывающих за сотни километров. Для современной истории Лхасы — это еще печальное место кровавых демонстраций за независимость Тибета. Место самосожжений монахов и простых людей, отстаивающих свои религиозные убеждения.

В тот раз, посетив Лхасу я услышала много грустных историй. Даже если историю никто не рассказывал для меня самой — я улавливала ее по обрывкам чужих разговоров… Потом я поняла, что этот период был грустной частью жизни для меня самой. Посещение Лхасы было синхронично моей личной утрате прошлого. Я должна была увидеть как отпускать это прошлое с достоинством и преданностью, не обесценивая его.

Но каким-то образом я бродила именно в этом состоянии погребения и боли. Я запутывалась в дворах жилых зданий и оказывалась в руинах пробитых пулями домов. А затем, видя наконец-то то, что я хотела видеть — возвращалась в свой собственный мир, чтобы продолжать идти, двигаться из прошлого в будущее.

Грусть — омрачение ума. Грустить о том, что ушло — значит не знать себя и закона времени. Омрачать себя сожалением — терять потенциал из радости, который тоже всегда здесь, всегда в потенциале всех других явлений…. Если ум — это пустота, если все — это пустота, то Тибетское плато — самое реальное из существующих её проявлений.

Я могла бы согласиться с Далай-ламой, писавшим стихи и быть «монахиней лишь наполовину «. Но ничто в истории больше меня не пьянило.

В этот год я утратила романтизм поэзии, заменив его на правду жизни. Я в последний раз вытерла свои «слезы без причины», и выбрала реализм и счастье — вместо бесконечной драмы жизни — столь привлекательной своими яркими эмоциями, столь забирающей свет внутри.

Итак, теперь ТИБЕТ- это мой мир внутри.

А тот «Тибет», что остался снаружи — мой метод пережить взросление и мудрость, где все невечно и по-своему пусто… Я отпускала здесь привязанность к иллюзии святой земли. Я понимала что без этого нет развития жизни. Я выбирала жизнь — как и многие из тех, кто покинул Тибет тайком, кто проповедовал буддизм в Европе или Индии.

Современная Лхаса

Китайцы не проявляют излишней гостеприимности. Я их не понимаю — они меня не понимают тоже. Мне требовалось время, чтобы найти англоговорящего продавца в магазине. Но даже там — в китайском супермаркете с неоновым освящением — я встретила интересного собеседника, с которым поговорила о смене времен и смерти прошлого… Тибет еще пропитан философией.

В округе Лхасы есть что посмотреть. Китайцы иногда отказывают в посещении туристами монастырей, окружающих город…. Причина в том, что все эти монастыри альтернативная университетская система и центры оппозиции китайскому правительству. Раньше это были крупнейшие монастыри в мире. В Дрепунге когда-то было около 10000 монахов — и они по-прежнему имеют вес в тибетском обществе. Монастырь Ганден — был тоже разрушен в период маоизма, и большая его часть представляет собой развалины. Но именно взгляд на руины помогает понять Лхасу, ее историю и сам буддизм… Смерть в Тибете всегда имела свой отчетливый голос и место среди живых.

Торопясь к озерам и другим монастырям — я уехала из Лхасы в Зеданг, а затем в Самье — без сожаления…

В то время добраться к монастырю можно было через причал на реке Зангбо… Приехав к парому я обнаружила себя в теплой очереди говорливых тибетцев. Я не торопилась и где-то даже переживала внутреннюю негу. Энергия у этих людей сказочна теплая… Стоять в кругу тибетцев — значит быть в кругу своих.

Присоединившись к ожидающим лодку, я рассматривала жителей этой земли и их поразительные отличия от тибетцев, которых я знала в Катманду. Кто-то тогда и там назвал меня «удачливой». Потому что я смогла побывать в Тибете, но при этом живу в Непале — «рядом с настоящими ламами». Я никогда не думала о себе как об «удачливой», но теперь я… услышала…это. Еще раз осознав себя в Тибете, еще раз осознав путешествие в Тибет.

У меня была любовь к земле, которую я перманентно покидала, по которой любила скучать вдалеке. Но в этом и была удача, которую — как в гадальном блюдце — мне предсказали задолго до того, как я сюда приехала. Теперь я знала, что у каждого человека — как и у каждой страны — есть хорошее и плохое время. Любая удача не вечна.

Люди продолжали собираться у причала…Лодочники связывали свои плоскодонные лодки, натягивая потрепанные веревки на выброшенные бревна. Тибетцы отягощенные грузными теплыми тулупами стояли в очереди. Рядом с ними крестьянки в полосатых фартуках и монахи в бордовых одеждах. Все они были моими попутчиками по жизни… А река — это сама жизнь, которую нужно переплыть на лодке буддийского учения. ОМ АХ ХУМ. Мне напомнило это «Сиддхартху» Гессе.

Пока мы ждали, я снова ушла в свои мысли. Никто не пытался больше заговорить со мной. Мой гид уже привык к моему молчанию и некоторому «всезнанию», которое ничуть не беспокоило его. Возможно, он был лишен тщеславия…

Люди у причала пили горячий чай с маслом яка. Эти люди — как и Индия — не живут без горячих напитков. Эти люди привязаны к атмосфере принятия пиши — не к ее питательным свойствам. Ритуалы здесь чрезмерно живучие.

Пока мы плыли к Самье, я рассматривала почти не меняющийся пейзаж. Серое небо, серые горы. Где-то на востоке река Зангбо питает бирюзовую Брахмапутру.

Лодочник повернул свое неуклюжее судно к северному берегу реки, огибая коряги. Две молодые тибетские женщины щебетали в своих пестрых пангдене — передниках, указывающих что женщины были замужем. Волновал ли меня собственный свободный статус? Имела бы я ту свободу летать, будучи в таком же переднике? … Или Шестой Далай-лама и вправду был свят тем, что успевал везде… ?

Мои мысли прерывал раздражающе сильный рокот мотора. Время от времени весь замазанный в мазут лодочник опускал за борт покрытый грязью чайник и наливал в лодочный двигатель воду. Вероятно, холодная вода не давала двигателю загореться.

Через час мы были на берегу. До Самье оставалось совсем немного.

Внутренний двор монастыря был огромен и заполнен транспортом. Вход был видимым издалека — он определялся фасадом храма и толстыми белеными стенами из сырцового кирпича. Рядом было большое монастырское кафе для паломников и гостей. Отеля при монастыре не было. Нам нужно было вернуться обратно в Зеданг к вечеру.

Монастырь Самье

Если верить неопределенно размытой тибетской истории, Самье был построен в 779 году. Проект монастыря представлял собой буддийскую мандалу, заполненную круглыми и квадратными зданиями и святилищами. Каждый из трех этажей главного храма имел свой архитектурный стиль — тибетский, китайский и индийский, отражающий традиции, сформировавшие религиозный уклад времени его постройки.

В 792 году Самье был местом «великих дебатов», продолжительного обмена знаний и соревнованием между индийской и китайской интерпретацией буддийского учения. Индия подчеркивала необходимость сложного сакрального, интеллектуального и нравственного обучения. Китай настаивал на том, что достаточно простого созерцания и медитации (китайский дзен). Триумф Индии установил доминирующие темы тибетского буддизма по настоящее время. Китайская привязанность к медитации воплощается в дзен-буддизме.

Частично разрушив Самье, китайцы теперь пытаются его восстановить. Внутри центральных ворот храма толстые деревянные двери с потускневшими латунными орнаментами, аркада огибает внутреннюю стену. Вдоль внешнего края аркады установлены новые латунные молитвенные китайские колеса, на их блестящих поверхностях вырезана фраза «Ом мани падма хум» — молитва, возносимая к небу при каждом вращении барабана. Стены аркады покрыты старинными изображениями Будды. Эти фрески тоже были испорчены китайцами. Лик каждого Будды был буквально….выдолблен… из изображений.

Внутри храма монастыря просторный зал для молитв и песнопений. Крошечные желтые огоньки мерцают перед каждой статуей. На крутой дощатой лестнице высится огромный медный Будда. Молодые монахи сидят, скрестив ноги. Читают молитвы из старых книг.

Я иду в деревню Самье — что неподалеку, чтобы увидеть руины старого монастыря. Их переместили сюда местные жители. Четыре старые ступы и старые каменные строения, которые когда-то были частью огромного массива оригинальных храмов. На западе из песка почти волшебным образом поднимается роща платанов. Под ними собираются монахи в толстых шерстяных бордовых одеждах. Монахи гоняются друг за другом — как дети без религиозных обязанностей. Они прикасаются губами к обесцвеченным временем раковинам, издавая низкий звук ОМ. И горы отвечают эхом.

2 комментария

  • Стас

    «Ты пройдешь через тысячи стран-
    И повсюду здесь- странностей много…
    Но- однажды,вдруг,выведет к нам
    Непонятная эта дорога..» Р.Кауперс «Брейнсторм».

    Хороший текст(я про статью).Сжатый и насыщенный.
    И сайт похорошел.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *